Беда пришла – а ты стоял в стороне. Эта позиция была удобна своей неопределённостью и, как ты втайне называл это, гибкостью. Ни холодно, ни горячо – просто никак.
Страну терзала величайшая смута, когда-либо рождённая за всю её историю. Смута, за спиной которой стояла Тьма, и ноги её день за днём перешагивали через когда-то ещё живых людей, перемалывали характеры, рушили судьбы. И в ней умирали не только тела.
Люди вызвали её сами и сами же пригласили на этот кровавый ужин. Они были готовы платить за «перемены», которых требовали их сердца, жизнями других. Почему других? Но ведь не своими же собственными!
Ты не шёл в авангарде тех, – в чёрном с цветом крови, руками и душами которых творилась смута, – ты стоял в стороне, полагая, что она не коснётся тебя своими костлявыми пальцами, не дотянется. Многие думают так незадолго до гибели.
Это было своего рода успокоением – да, ты постоянно читал о том, что совсем рядом гибнут твои собратья, ты видел в своём стеклянном ящике тела измученных и убитых, по которым прошлась машина смерти, – но это, казалось, было так далеко и не похоже на тот иллюзорно-спокойный маленький мирок, крохами которого ты так дорожил, и из которого так не хотел выбираться. Да, каждый день умирали другие – но ведь не ты же!
Где-то за сотни километров на некогда мирные города падали бомбы, а танки утюжили дерзнувших выступить против смуты защитников мира. Где-то за сотни километров карательные отряды хладнокровно расстреливали не успевшие прорваться через блокаду колонны с беженцами. Где-то за сотни километров плакали голодные дети и тихо всхлипывали старики. Где-то за сотни километров разверзлась воронка в ад. Так близко – и так далеко от тебя одновременно…
Ты был в стороне от всего этого. Парил над сутолокой жизни, так сказать. И со временем тебя перестали пугать кадры из твоего стеклянного ящика. Они стали естественными.
А когда рука цвета крови и тьмы дотянулась и до твоего жилища, – было уже поздно. Авангарды тьмы заполонили улицы твоего города и стали наводить свои порядки, методично и показательно расстреливая ещё сопротивлявшихся – не таких, как ты. Тебе-то было нечего бояться!
«Пусть они умирают, пусть!», – всё чаще шептал ты себе, когда картины окружающей жестокости заставляли твой разум кричать от боли. – «Сами виновны, сами не согласились! Сами, сами! Не ты, не ты! Пусть они умрут – главное, что будешь жить ты!»
А когда каратели ушли, забрав с собой отобранных ими жён чьих-то мужей, – на город упал огненный смерч. И стало избавлением – умереть сразу.
На третий день смерч забрал и тебя, прятавшегося по подворотням и промышлявшего мародёрством. С оторванными руками и ногами долго не живут – во всяком случае, не в этом теле.
Поначалу ты видел это своё изувеченное тело сверху – в крови таких же, как ты, – думавших, что «не их же!». А потом будто какой-то поток закружил тебя и поволок прочь от этого места в совершенно иное, забытое тобой до этого момента, измерение.
И там, в этом столь непривычном и будто бесконечном мире, ты оказался рядом с теми, сопротивлявшимися, кого ещё совсем недавно, ещё обладая телом, ещё живя в столь привычном для тебя мире, ты так яростно и жестоко ненавидел. Ненавидел за вызываемое ими в тебе чувство собственного несовершенства. Ты оказался рядом с теми, гибели которых желал. Тебе дали последний шанс взглянуть им в глаза – а им дали шанс увидеть тебе подобных. И когда они, сияющие, взглянули на тебя – спокойно, без присущей тебе ненависти, – ты отвёл глаза. И тебе было нечего сказать им в течение всего твоего срока.
…А потом пришли и за тобой, чтобы отвести туда, откуда ещё никто не возвращался. Многие возвращались на Землю – но только не оттуда. После мучительно-тоскливо-бесконечных времён ожидания туда забрали и тебя.
Почему тебя? Но ведь не их же!