Запах отсыревшей штукатурки. Капающая с потолка вода. Мы часто собирались здесь, в полуподвальных помещениях, в последние несколько месяцев перед судом. Наивные мечтатели. Дети подземелий. Не знали мы ещё тогда, к чему приведут нас эти мечты лучшего общественного устройства в условиях всеобщей государственной подозрительности и предательства самой идеи…
* * *
Каждый новый шаг по ступеням давался со всё большим трудом. Время растягивалось на бесконечность и иногда как будто бы замирало вовсе. Сколько же стоит человеческая жизнь, и кто возьмёт на себя право её измерить? В тот день за наши не дали бы и гроша.
* * *
Мы воевали с тобой вдвоём, плечом к плечу. Мы бросили вызов всему их духовному мещанству, всей лживости их газетчиков и бумагомарателей, всему скудоумию и цинизму этих снобов — всей той слабости, которую они столь тщательно взращивали внутри самих себя на протяжении многих лет. Мы сделали это ради них же самих. И они ответили нам своей благодарной клеветой, распусканием слухов и всяческих нелепостей. Ты была единственной, кто не подвёл меня спустя все эти годы. Моя Аня.
* * *
Я любил обнимать тебя за плечи, неслышно — или же мне казалось, что так оно и было — подходя сзади, любил целовать тебя в шею, с головой зарываясь лицом в твои кудри. В такие моменты ты часто смеялась, и твой звонкий смех эхом разносился по нашему общему дому. Ты ведь помнишь?
* * *
Я был слишком немолод для многих юношеских радостей и восторгов. Что я мог дать тебе кроме многих однообразных лет творчества, долгов и своего скверного характера? Но ты осталась со мной до конца. Самая верная из женщин.
* * *
Они действительно верили, что Бог поможет их мужьям в этом нелёгком пути — и вместе с тем разделили судьбу и путь свой с теми, кого так искренне любили. Как будто бы стремились успеть там, где может не успеть Он. Не успев насладиться жизнью на воле, они успевали любить друг друга в этой новой для них тюрьме.
* * *
Шарманка… вот что будило меня в те дни. Звуки её неизменно придавали мне бодрости и веселья, и на время развеивали столь часто мучившую меня тоску. Что за чудное изобретение давно забытых лет!
* * *
Я не любил духовную и физическую духоту — затхлость воздуха, идей или тем для разговоров. Слово, как и воздух, должны обладать своей свежестью и бодрить, а не удушать сознание и тело.
* * *
Это сковывающее руки чувство, пришедшее ко мне со времён, когда они действительно были закованы в кандалы… С тех пор я не любил носить часы — само их присутствие слишком сильно напоминало о временах, когда судьба и руки мои были связаны, а время текло слишком неторопливо. Да и разве стоит мерить критерием времени те периоды своей жизни, которые длятся как одно маленькое мгновение — или же целая вечность?
* * *
Было приятно слушать по вечерам шум дождя, барабанящего своими сочными каплями в полуприкрытое окно и эхом звенящего по мостовой. Этакий небесный барабанщик! Но как же неудобно было управляться с ним посредством зонта, занимающего твои руки, когда тот то и дело норовил вырваться из них под порывом внезапно нахлынувшего ветра. И я старался по мере сил обходиться без него. Главней всего — погода в доме.
* * *
Я любил осеннюю лиственную красоту. Мы сидели по вечерам вдвоём с тобой, укутавшись тёплым пледом, пили сладкий чай и наблюдали, как осень гоняет по ветру листья. Сладкие тёплые деньки…
* * *
Самый верный, хоть и тяжёлый, способ обучить стремящегося стать сильным человека новому опыту и пониманию вещей — это бросить его в непростые и совершенно чуждые для него обстоятельства. Пловцы, преодолевшие этот жизненный шторм, очень быстро избавляются от множества собственных глупостей.
* * *
Запрещённый. Я так гордился тогда, что стал таковым! Быть запрещённым в обществе жестоких и подлых людей — это дорогого стоит.
* * *
Иногда я действительно задыхался — и в прямом, и в косвенном смысле. Груз невысказанных обид и неизлитой горечи моего прошлого временами слишком сильно давили на меня. Невырвавшийся крик застревал в горле. Но ты стала моим утешителем.
* * *
Ты снова станешь моей надеждой. Я верю.